Неточные совпадения
Лошади подбежали
к вокзалу маленькой станции, Косарев, получив
на чай, быстро погнал их куда-то во тьму, в мелкий, почти бесшумный дождь, и через десяток минут Самгин раздевался в пустом купе второго класса, посматривая в окно, где сквозь мокрую тьму летели злые огни, освещая
на минуту черные кучи деревьев и крыши изб, похожие
на крышки огромных гробов. Проплыла стена фабрики, десятки красных окон оскалились, точно зубы, и показалось, что это от них в шум
поезда вторгается лязгающий звук.
Через несколько дней Клим Самгин подъезжал
к Нижнему Новгороду. Версты за три до
вокзала поезд, туго набитый людями, покатился медленно, как будто машинист хотел, чтоб пассажиры лучше рассмотрели
на унылом поле, среди желтых лысин песка и грязнозеленых островов дерна, пестрое скопление новеньких, разнообразно вычурных построек.
Самгин решил зайти
к Гогиным, там должны все знать. Там было тесно, как
на вокзале пред отходом
поезда, он с трудом протискался сквозь толпу барышень, студентов из прихожей в зал, и его тотчас ударил по ушам тяжелый, точно в рупор кричавший голос...
Через несколько минут
поезд подошел
к вокзалу, явился старенький доктор, разрезал ботинок Крэйтона, нашел сложный перелом кости и утешил его, сказав, что знает в городе двух англичан: инженера и скупщика шерсти. Крэйтон вынул блокнот, написал две записки и попросил немедленно доставить их соотечественникам. Пришли санитары, перенесли его в приемный покой
на вокзале, и там он, брезгливо осматриваясь, с явным отвращением нюхая странно теплый, густой воздух, сказал Самгину...
Но, взглянув
на часы, он увидал, что теперь уже некогда, и надо торопиться, чтобы не опоздать
к выходу партии. Второпях собравшись и послав с вещами швейцара и Тараса, мужа Федосьи, который ехал с ним, прямо
на вокзал, Нехлюдов взял первого попавшегося извозчика и поехал в острог. Арестантский
поезд шел за два часа до почтового,
на котором ехал Нехлюдов, и потому он совсем рассчитался в своих номерах, не намереваясь более возвращаться.
Недавно рано утром меня разбудили
к больному, куда-то в один из пригородов Петербурга. Ночью я долго не мог заснуть, мною овладело странное состояние: голова была тяжела и тупа, в глубине груди что-то нервно дрожало, и как будто все нервы тела превратились в туго натянутые струны; когда вдали раздавался свисток
поезда на вокзале или трещали обои, я болезненно вздрагивал, и сердце, словно оборвавшись, вдруг начинало быстро биться. Приняв бромистого натра, я, наконец, заснул; и вот через час меня разбудили.
Гиршфельд закрыл лицо руками и горько заплакал, заплакал чуть ли не в первый раз в жизни. Слезы облегчили его. Он тряхнул головой, успокоился и, казалось, примирился с совершившимся фактом. Спрятав письмо и заметку в бумажник, он почти спокойно принялся за чтение остальной корреспонденции. Окончив это занятие, он позвонил и приказал лакею приготовить чемодан
к курьерскому
поезду Николаевской железной дороги, отвезти его
на вокзал и купить билет.
На другой день утром он уже был в Москве.
На другой день он отправился в путь.
К отходу
поезда на вокзал приехала его проводить Маргарита Дмитриевна. Это внимание совершенно успокоило все еще расстроенного Антона Михайловича.
Ромашов любил ходить
на вокзал по вечерам,
к курьерскому
поезду, который останавливался здесь в последний раз перед прусской границей.
Вернувшийся со станции дядя Михей, отвозивший Эразма Эразмовича Строева, сообщил, что по дороге они не нагнали Настасьи Лукьяновны и не застали ее
на станции. Последнее обстоятельство, впрочем, дядя Михей несколько объяснил тем, что
к приезду их с гостем
на вокзал, только что ушел
поезд.
…28 июня мы небольшой компанией ужинали у Лентовского в его большом садовом кабинете.
На турецком диване мертвецки спал трагик Анатолий Любский, напившийся с горя. В три часа с почтовым
поездом он должен был уехать в Курск
на гастроли, взял билет, да засиделся в буфете, и
поезд ушел без него. Он прямо с
вокзала приехал
к Лентовскому, напился вдребезги и уснул
на диване.
Я приехал
на вокзал к самому приходу
поезда.
— Только, говорит, нехорошо, что вы так удаляетесь от общества и производите впечатление замкнутого человека. Никак не поймешь, кто вы такой
на самом деле, и не знаешь, как с вами держаться. Ах, да! — вдруг хлопнул себя по лбу Свежевский. — Я вот болтаю, а самое важное позабыл вам сказать… Директор просил всех быть непременно завтра
к двенадцатичасовому
поезду на вокзале.
Вечером ездили
на Брянский
вокзал [Теперь Киевский
вокзал.] провожать наших ребят, командированных
на работу в деревне. Ждали отхода
поезда с час. Дурака валяли, лимонадом обливались, вообще было очень весело. Назад вместе шли пешком вдвоем. Перешли Дорогомиловский мост [Теперь Бородинский мост.], налево гранитная лестница с чугунными перилами — вверх,
на Варгунихину горку,
к раскольничьей церкви.
Красивый
вокзал, но
на платформе нет проходу от нищих, калек, безруких, безногих, Бог весть откуда выползающих
к приходу
поездов.
Вчера, в девятом часу утра наш
поезд, остановившийся, как я уже писал,
на воинской платформе, перевели
к Харбинскому
вокзалу.
— Будьте добры быть
на вокзале к тому времени, когда подадут
поезд.
В седьмом часу утра я услышал кругом шум и ходьбу. Это сажали в санитарный
поезд больных из гунчжулинских госпиталей. Я вышел
на платформу. В подходившей
к вокзалу новой партии больных я увидел своего приятеля с ампутированной рукой. Вместе с другими его отправляли в Харбин. Мы проговорили с ним часа полтора, пока стоял санитарный
поезд.
— Нет! Нет! Ни за что! Там ждут побои и муки, a здесь, кто знает, может быть, я встречу кого-нибудь, кто укажет мне дорогу
на вокзал. Упрошу посадить меня в
поезд и довезти до нашего города, где пансион. A оттуда
к маме!
К милой, дорогой маме, чтобы уж никогда не разлучаться с ней, никогда не огорчать ее дурными, злыми выходками… Никогда! Ты слышишь, Господи! — прошептали посиневшие от холода губы девочки, и она подняла исполненный мольбы взор
к небу.
Не любили его студенты за то, что он был совершенно равнодушен
к их жизни, не понимал ее радостей и похож был
на человека, который сидит
на вокзале в ожидании
поезда, курит, разговаривает, иногда даже как будто увлекается, а сам не сводит глаз с часов.
Завернул это я
на днях
на Варшавский
вокзал к скорому
поезду проводить одного приятеля, покидавшего «любезное отечество». До отхода
поезда оставалось более получаса: мы засели за один из буфетных столиков выпить прощальную бутылку.